Восемнадцать источников

Глава 1

18-я весна

Он знал Манчжэня много лет. Прошло восемнадцать лет — поразительное осознание, от которого он почувствовал себя намного старше. Время летит быстро, особенно для людей старшего возраста, когда десять или восемь лет кажутся мимолетным мгновением. Но для молодых людей три или пять лет могут показаться целой вечностью. С момента их первой встречи до расставания прошло всего несколько лет, но за это время произошло так много всего, словно он пережил все радости и горести жизни, от рождения до старости, болезней и смерти.

Однажды Манчжэнь спросила его, когда она ему понравилась. Он, естественно, ответил: «Когда я впервые тебя увидел». Он сказал это в таком ошеломленном состоянии, что мог поверить во что угодно, и, конечно же, он был абсолютно уверен, что это не ложь. На самом деле он не мог точно вспомнить, когда впервые ее увидел.

Первым с ней познакомился Шухуэй. Шухуэй был его лучшим другом; они оба учились на инженера. Шухуэй окончил университет первым и начал работать, а после окончания учебы Шухуэй пригласил его на стажировку на тот же завод. Манчжэнь тоже работала на этом заводе; ее стол стоял прямо рядом с столом Шухуэя. Шицзюнь несколько раз искал Шухуэя; он должен был ее увидеть, но не помнил. Возможно, потому что он только недавно закончил учебу и все еще был немного сдержан в общении с женщинами, считая неуместным слишком пристально на них смотреть.

Он работал инженером-стажером на заводе, проводя все свое время в машинном зале вместе с рабочими. Как только он освоился, его перевели в другой отдел. Жизнь была тяжелой, но полученный опыт оказался бесценным. Его зарплата была крайне низкой, но, к счастью, его семья не зависела от него в плане материального обеспечения. Он жил не в Шанхае, а у своего дяди Шухуэя.

Впервые он проводил лунный Новый год вдали от дома. Раньше он не очень любил Новый год, потому что каждый год дома случалось что-то неприятное. Семья ждала возвращения отца, чтобы почтить память предков и устроить семейный ужин, но в маленьком особняке его намеренно задерживали. Мать, которая обычно не возражала против таких вещей, сделала исключение в новогоднюю ночь. Она сказала: «Семья должна вести себя как семья», и что глава семьи, ради предков, должен вернуться домой вовремя, чтобы взять на себя все заботы.

На самом деле, там также проводятся обряды поклонения предкам, потому что наложница его отца много лет была с ним, рожая ему сыновей и дочерей, и их семья даже более процветает, чем здесь. Его отец живет там большую часть года. Он редко приезжает домой, и мать относится к нему с большой учтивостью. Только во время таких праздников, как Новый год, возможно, из-за этого, она неизбежно чувствует свое прошлое и часто не может удержаться от споров с ним. Даже в ее возрасте она все еще плачет и рыдает. Так происходит каждый год, и Шицзюнь наблюдает это с детства. В этом году все лучше; они не проводят Новый год дома, что избавляет их от многих хлопот.

Но по какой-то причине, когда год подходил к концу, многие семьи ужинали в канун Нового года раньше обычного, и повсюду доносились отдельные звуки петард, а в сердце его тяготела безымянная печаль.

В канун Нового года Шицзюнь поужинал в доме Шухуи, а затем пригласил Шухуи в кино. Они посмотрели два фильма — ещё один был в полночь. Просмотр такого фильма в полночь в новогоднюю ночь казался чем-то особенным, с оттенком меланхолии среди оживлённой атмосферы.

На фабрике им дали всего три выходных, а небольшой ресторанчик, где они обычно обедали, открывался только после пятого дня лунного Нового года. На четвёртый день они пошли пообедать вместе, но обнаружили, что он пуст. Им пришлось идти обратно пешком, улицы были усеяны красными обрывками бумаги от петард. Проходя мимо открытого ресторанчика, Шу Хуэй сказала: «Давай поедим здесь». Вероятно, это место официально откроется только после встречи Бога Богатства; сегодня оно было приоткрыто, дверь приоткрыта, а внутри темно. В новогодние праздники посетителей было немного. За первым столиком у входа сидела молодая девушка, одетая в старую светло-серую овчинную шубу. Перед ней стояли только чашка и палочки для еды; еду ещё не подали. Она выглядела скучающей, ожидая, в красных шерстяных перчатках, медленно вытирая пальцы о ладони, попеременно касаясь двух пальцев. Увидев её, Шу Хуэй воскликнул: «Мисс Гу, вы тоже здесь!» Затем он приготовился сесть за её стол, но, обернувшись и увидев, что Ши Цзюнь, кажется, колеблется, сказал: «Мы коллеги, вы ведь уже встречались? Это Шэнь Ши Цзюнь, это Гу Маньчжэнь». У неё было круглое лицо, овальное с квадратной формой — не совсем квадратное, просто хорошо очерченное. Волосы были распущены и небрежно ниспадали на плечи. Ши Цзюнь обычно не склонен к анализу внешности, фигуре и одежде женщин; он просто считал её очень милой. Она засунула руки в карманы пальто и улыбнулась, кивнув ему. Он и Шу Хуэй выдвинули длинную скамью и сели. Скамья, покрытая алым лаком, была покрыта слоем чёрной смазки. Ши Цзюнь, измазавшись в машинном зале, не обратил на это внимания, но Шу Хуэй, безупречно одетая в костюм, невольно еще несколько раз взглянула на скамейку, прежде чем сесть.

В этот момент подошёл официант, держа в пальцах две чашки чая, и поставил их на стол. Шу Хуэй, увидев это, нахмурился и пробормотал: «Это место не подойдёт, здесь слишком грязно!» Официант налил им по две чашки чая, и каждый заказал себе еду. Шу Хуэй вдруг что-то вспомнил и сказал: «Эй, принеси мне две бумажки, чтобы вытереть палочки!»

Официант уже отошёл далеко и ничего не услышал. Манчжэнь сказала: «Просто ополосните их в чашке; сомневаюсь, что вы будете пить этот чай». Сказав это, она взяла палочки, поставила их перед ним, ополоснула в чашке, встряхнула, чтобы высушить, и положила на чашку. Затем она взяла и палочки Шицзюня. Шицзюнь быстро поклонился и улыбнулся, сказав: «Я сам справлюсь, я сам справлюсь!» Он ни на кого не смотрел, просто улыбнулся. Шицзюнь взял палочки и положил их обратно на стол. Положив их, ему вдруг пришла в голову мысль: стол был таким жирным; если положить их вот так, значит, палочки были вымыты зря. Он казался таким безразличным, а то, что она помыла его палочки, создавало впечатление, будто она слишком любопытна и чрезмерно внимательна. Подумав об этом, он быстро снова взял палочки для еды и, подражая ей, аккуратно положил их на чашку, тщательно выравнивая кончики. На самом деле, если палочки были грязными, то уже грязными; разве это не просто попытка скрыть правду? Он необъяснимо почувствовал себя немного смущенным, поэтому небрежно ополоснул ложку в чашке. В этот момент официант подавал блюда, в том числе миску супа из моллюсков. Шицзюнь зачерпнул ложкой и выпил, затем рассмеялся: «Есть моллюски на Новый год, наверное, хороший знак — это как золотой слиток». Шухуэй сказала: «Моллюски — это золотые слитки, таро — золотые слитки, пельмени и яичные пельмени — золотые слитки, даже зеленые сливы и чайные яйца — золотые слитки — я бы сказала, что мы, китайцы, очень жадные; для нас все выглядит как золотой слиток». Манчжэнь рассмеялась: «Северяне называют это „денежной нитью“. Они просто помешаны на деньгах!» Шицзюнь рассмеялась: «Мисс Гу, вы с Севера?» Манчжэнь улыбнулась и покачала головой, сказав: «Моя мама с Севера». Шицзюнь сказала: «Тогда вы наполовину северянка». Шухуэй сказала: «Тот маленький ресторанчик, куда мы часто ходим, на самом деле северный, он прямо через дорогу. Вы там были? Довольно хороший». Манчжэнь сказала: «Не была». Шухуэй сказала: «Давай сходим туда завтра вместе».

Это ужасное место. Здесь ужасно грязно!

С того дня все трое всегда ели вместе; когда они ели вместе, было три блюда и суп, что делало трапезы менее однообразными. Они настолько сблизились, что иногда ели жареный сладкий картофель на улице. Однако, несмотря на их близость, их разговоры ограничивались обсуждением дел в офисе между Шухуэй и Манчжэнь.

Отношения Шу Хуэя с ней, похоже, ограничивались рабочим временем. Вне офиса Шу Хуэй не искал её и даже редко упоминал её имя. Однажды, когда он обсуждал с Ши Цзюнем кадровые споры на заводе, Ши Цзюнь сказал: «Тебе повезло; по крайней мере, эти двое в твоей комнате ладят». Шу Хуэй просто равнодушно промычал и сказал: «Маньчжэнь — хороший человек. Очень прямолинейный». Ши Цзюнь не стал вдаваться в подробности, иначе могло бы показаться, что он заинтересовался Маньчжэнь и позже отпустит шутливое замечание в адрес Шу Хуэя.

В другой раз, во время непринужденной беседы, Шухуэй внезапно упомянула: «Манчжэнь сегодня говорила мне о тебе». Шицзюнь на мгновение опешился, а затем рассмеялся и спросил: «Что она обо мне сказала?»

Шу Хуэй рассмеялась и сказала: «Она сказала, что когда я с тобой, я всегда единственная, кто может говорить. Я сказала ей, что люди говорят, будто я тебя задираю, и даже моя собственная мать за тебя заступается. На самом деле, это просто вопрос характера; ты просто из тех, кто играет второстепенные роли в комедиях». Ши Цзюнь рассмеялся и спросил: «А каково это — быть второстепенным персонажем?» Шу Хуэй ответила: «Не очень, разве что люди часто стукают его по голове костью от веера».

В этот момент он усмехнулся про себя. Он продолжил: «Я знаю, тебе это совсем не мешает. Это одна из твоих сильных сторон. Я такой же; люди могут смеяться надо мной сколько угодно. Я не из тех, кто позволяет смеяться только себе, но не позволяет смеяться себе…» Как только Шухуэй начал говорить о себе, он не мог остановиться. Возможно, умный и красивый человек неизбежно обладает некоторой «нарциссичностью». Он все продолжал и продолжал рассказывать о сложностях своей личности, в то время как Шицзюнь сидел в стороне, все еще думая о том, как Манчжэнь его описал.

Их фабрика располагалась в пригороде. Хотя поблизости было несколько обветшалых улиц, до полей можно было дойти пешком за короткое время. Наступила весна, и окрестности уже покрылись светлой зеленью, но погода оставалась холодной. В тот день Шицзюнь закончил работу в полдень и, как обычно, быстро вымыл руки, прежде чем отправиться в главный офис за Шухуэй. Шухуэй как раз не было в комнате; только Манчжэнь сидела за своим столом, разбирая документы. Даже в помещении на ней был маленький красно-синий клетчатый шарф поверх темно-синего халата, что делало её похожей на ученицу начальной школы. Синий халат был выстиран до такой степени, что бархат стал серовато-белым, но цвет был нежным и элегантным на ощупь, как темно-синяя обложка книги в переплёте.

Ши Цзюнь улыбнулся и спросил: «Где Шу Хуэй?» Мань Чжэнь слегка наклонила голову в сторону кабинета управляющего и прошептала: «Он всегда любит звонить тебе за пять минут до конца рабочего дня, говоря, что ему нужно передать тебе какое-то важное дело. Наверное, все начальники такие». Ши Цзюнь кивнул с улыбкой. Он прислонился к столу Шу Хуэй, рассеянно перелистывая висящий на стене календарь, и сказал: «Дай мне посмотреть, когда наступит весна». Мань Чжэнь сказала: «Начало весны уже прошло». Ши Цзюнь спросил: «Тогда почему всё ещё так холодно?» Он продолжал листать страницы календаря одну за другой, говоря: «Сейчас печатают более экономичные календари; только воскресенье красное. Мне больше нравились календари, которые были у нас в детстве; воскресенье было красным, а суббота — зелёным. Когда я отрывал страницу и видел ярко-зелёные слова на субботе, я чувствовал себя по-настоящему счастливым». Ман Чжэнь улыбнулся и сказал: «Верно. Когда мы учились в школе, суббота была даже счастливее воскресенья. Хотя воскресенье было красным, в нем уже чувствовалось что-то от «бесконечного заката»».

В этот момент вошла Шухуэй и тут же окликнула Манчжэнь: «Разве я не говорила тебе уйти первой?» Манчжэнь улыбнулась и спросила: «Чем ты занята?» Шухуэй ответила: «После еды мы найдем хорошее место, чтобы сделать несколько фотографий. Я взяла здесь фотоаппарат». Манчжэнь сказала: «В такую холодную погоду фотографии будут выглядеть не очень хорошо с красными носами и глазами». Шухуэй указала на Шицзюня и сказала: «Смотри, это все для него. Его мать написала письмо с просьбой прислать фотографию. Я сказала, что кто-то, должно быть, пытается устроить ему свадьбу». Шицзюнь покраснел и сказал: «Что? Я знаю, что моей матери все равно, она только и делает, что твердит, что я, должно быть, похудел. Что бы я ни говорил, она мне не верит и настаивает на фотографии в качестве доказательства». Шухуэй оглядела его и сказала: «Ты не худой, но выглядишь немного грязным. Если старушка тебя увидит, она подумает, что ты работаешь в угольной шахте, и всё равно будет за тебя волноваться». Шицзюнь посмотрел на свою рабочую одежду. Манчжэнь усмехнулась: «Возьми полотенце, чтобы вытереть, у меня есть». Шицзюнь быстро ответил: «Нет, нет, не нужно. Эти чёрные пятна — машинное масло; полотенцем они не отстираются». Он вытащил из мусорной корзины комок обрывков бумаги и энергично потёр им штанину. Манчжэнь сказала: «Так не пойдёт». Она всё же взяла аккуратно сложенное полотенце из ящика, смочила его в оставшейся от Шухуэй горячей воде и протянула ему. Шицзюню ничего не оставалось, как взять его. Он вытер его, и на белоснежном полотенце появилось большое чёрное пятно. Он почувствовал себя по-настоящему виноватым.

Шу Хуэй стоял у окна, глядя на небо. «Сегодня солнце светит не очень надежно», — сказал он. «Интересно, удастся ли нам сделать снимки». Говоря это, он достал из кармана пиджака расческу, расчесал волосы перед окном, ослабил галстук и размял шею. Манчжэнь, увидев его жалостливое выражение лица, невольно улыбнулась. Затем Шу Хуэй взглянул на его профиль и спросил Шицзюня: «Ты уже закончил?» Манчжэнь ответила Шицзюню: «У тебя еще есть темное пятно на лице». «Нет, вот…» — она достала из сумочки маленькое зеркальце и протянула ему, чтобы он посмотрел на себя. Шу Хуэй рассмеялся: «Эй, Манчжэнь, у тебя есть помада?»

«Пусть немного им воспользуется». Поболтав и посмеявшись, он взял зеркало у Шицзюня и посмотрел на себя в зеркало.

Все трое отправились вместе пообедать. Чтобы сэкономить время, каждый заказал себе порцию лапши, быстро поел и направился к окраине города. Шу Хуэй сказал, что эта местность — сплошные бесплодные поля, слишком унылая, но он вспомнил, что дальше растут две большие ивы, которые, как ему показалось, будут интересными. Однако, идя, они никак не могли добраться до места назначения. Ши Цзюнь, заметив, что Мань Чжэнь, похоже, отстаёт, спросил: «Мы идём слишком быстро?» Шу Хуэй замедлил шаг, но погода определённо не подходила для прогулки. Поддавшись холоду, они неосознанно снова ускорили шаг, идя всё быстрее и быстрее. Все они тяжело дышали, дуя навстречу ветру, и их разговоры были прерывистыми и невнятными. Мань Чжэнь изо всех сил старалась удержать развевающиеся волосы, взглянула на их головы и рассмеялась: «У вас не мёрзнут уши, когда они торчат?» Шу Хуэй ответил: «Конечно, мёрзнут». Ман Чжэнь рассмеялся: «Я часто думаю, что если бы я был мужчиной, то зимой бы постоянно простужался».

На двух ивах уже распустились нежные золотистые бутоны. Они сделали несколько фотографий под деревьями. На одной из них, сделанной Шицзюнем, были Шухуэй и Манчжэнь, стоящие вместе. Ее светло-серая овечья шкура развевалась на ветру, а рот она прикрывала рукой. Красные шерстяные перчатки делали ее лицо очень бледным.

В тот день солнечный свет был очень слабым. Не успев отснять и плёнки, как погода изменилась. Она поспешила дальше, и на полпути пошёл лёгкий весенний снег. Сначала пошёл снег, потом перешёл в дождь. Проходя мимо небольшого магазинчика, Манчжэнь увидела множество зонтов из промасленной бумаги, висящих внутри; ей захотелось купить один. Открыв их, она увидела несколько синих и зелёных, другие с цветочными узорами. На одном была нарисована гроздь фиолетового винограда; она взяла его и посмотрела, затем на другой, без цветов, не в силах определиться. Шухуэй сказала, что женщины всегда так себя ведут, когда что-то покупают. Позже Шицзюнь рассмеялась и сказала: «Тот, что без цветов, лучше», и тут же купила тот, что без цветов. Шухуэй сказала: «Цена не кажется ниже, чем в городе. Они что, пытаются нас обмануть?» Манчжэнь указала кончиком зонта на висящую над ним вывеску и рассмеялась: «Разве там не написано „Честная и справедливая торговля“? Забудь об этом».

Идя по улице, Манчжэнь вдруг рассмеялась: «О боже, я потеряла одну из своих перчаток». Шухуэй сказала: «Наверное, ты потеряла её в том магазине». Они вернулись в магазин и спросили, но продавец сказал, что не видел её. Манчжэнь сказала: «Я не была в перчатках, когда считала деньги раньше, поэтому, должно быть, потеряла её, когда фотографировала».

Шицзюнь сказал: «Давайте вернемся и поищем». Время работы приближалось, и все с нетерпением ждали возвращения на фабрику. Манчжэнь сказала: «Неважно, неважно, это всего лишь перчатка!» Она сказала это, но в ее голосе слышалась нотка сожаления. Манчжэнь была несколько мелочной и скупой в этом отношении, но спустя годы Шицзюнь все еще ценил эти качества. У Манчжэнь была такая черта: если она чем-то владела, то всегда считала это лучшей вещью в мире, и чем больше у нее было вещей, тем лучше они ей казались.

...Он знал, потому что когда-то принадлежал ей.

В тот день, возвращаясь на фабрику с окраины, он не спал. К пяти часам вечера, когда работа закончилась, уже стемнело. Он не понимал, какое туманное состояние души заставило его, несмотря на дождь, отправиться обратно на окраину. По грязным полевым грядам было очень трудно идти; каждый шаг был скользким. Там же, низко на грядах, стояли небольшие черепичные хижины для хранения гробов, похожие на собачьи будки. Днём он их не замечал, но вид их в тусклом дождливом свете ночи вызвал странное чувство. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь лаем собак. По пути он не встретил ни одного человека, кроме одного раза, когда увидел, как кто-то с фонарём и большим абрикосово-жёлтым зонтом переходит реку с противоположного берега. Пройдя довольно долгое время, он наконец нашёл две большие ивы. Он посветил фонариком издалека, и его свет осветил красную перчатку под деревьями.

Сначала его сердце переполняла радость. Он подошёл, наклонился, поднял перчатку, посветил на неё фонариком и осмотрел в руке, но потом засомневался. Как он объяснит, что отдаст её ей завтра? Не будет ли это странно, ведь он, несмотря на дождь, прошёл такое расстояние, чтобы найти для неё эту перчатку? Изначально он просто хотел извиниться; ему нужно было сделать фотографии, иначе она бы её не потеряла. Но даже он чувствовал, что этого недостаточно. Так как же он мог это сказать? Он действительно сожалел, что пришёл сюда, но раз уж он здесь, и вещь найдена, он не мог просто оставить её снова лежать на земле. Он слегка стряхнул грязь и песок, затем засунул её в сумку. Взяв её, он не мог просто не вернуть. Оставлять её себе было бы ещё нелепее.

На следующий день в полдень он поднялся в офис. К счастью, Шухуэй как раз снова вызвала управляющая. Шицзюнь вытащил из кармана грязную перчатку. Он мог бы сказать то или это, но промолчал, просто положив её перед ней. Если на его лице и было какое-то выражение, то только не обидное, потому что он действительно не подумал об этом сразу; иначе он бы не навлёк на себя неприятности и не попал в такую неловкую ситуацию.

Манчжэнь на мгновение замер, взял перчатку, посмотрел на неё и сказал: «А?..»

«О боже, ты снова вчера ездила? Так далеко — и шел дождь…» В этот момент вошла Шухуэй. Видя, что Шицзюнь, похоже, не хочет об этом говорить, она машинально скомкала красную перчатку в комок, взяла ее в руку и небрежно засунула в карман пальто. Хотя ее движения были очень спокойными, лицо медленно покраснело. Она поняла, что что-то не так; лицо горело, показывая, как ей было жарко. Возможно, она этого не видела, но другие наверняка заметили. Подумав об этом, она почувствовала тревогу, и ее лицо снова покраснело.

Хотя в тот момент она необъяснимо смутилась, позже все наладилось. Когда они вместе ели, их поведение с Шицзюнем ничем не отличалось от обычного. Весенняя погода была непредсказуемой, с резкими перепадами температуры, и многие простудились. Однажды Манчжэнь тоже заболела и позвонила на завод, чтобы попросить Шухуэй взять ей выходной. В тот же день Шухуэй и Шицзюнь вернулись домой, и Шицзюнь спросил: «Может, нам стоит навестить ее?» Шухуэй ответила: «Хм».

«Она выглядит довольно больной. Она пришла только вчера, потому что ей было тяжело», — сказал Ши Цзюнь. «Вы знаете её домашний адрес?» Шу Хуэй, немного поколебавшись, ответила: «Знаю, но никогда там не была. Вы знаете её всего несколько дней, и ни разу не слышали, чтобы она упоминала свой дом, верно? В ней практически нет никакой загадки, за исключением, пожалуй, одного момента». Ши Цзюнь счёл это несколько оскорбительным. Было ли это потому, что он считал её слишком обычной и лишённой загадок, или потому, что подозревал, что у неё есть какой-то секрет? Трудно сказать, но это вызвало двойное чувство беспокойства. Ши Цзюнь тут же сказал: «В этом нет ничего загадочного. Возможно, у неё большая семья и нет места для приёма гостей; возможно, её семья всё ещё придерживается старомодных взглядов и не одобряет её дружбу с посторонними, поэтому она не чувствует себя комфортно, приглашая людей к себе домой».

Шу Хуэй кивнула и сказала: «Независимо от того, примут меня или нет, я должна уйти».

«Мне нужно сходить и попросить у неё ключ, потому что мне нужно проверить черновики двух писем, которые она заперла в ящике», — сказал Ши Цзюнь. — «Тогда иди. Но… не слишком ли поздно идти к кому-то в такое время?» На кухне уже готовился ужин, и наверху доносились громкие шипящие звуки жарящихся овощей, ударяющихся о сковороду.

Шухуэй поднял руку, чтобы посмотреть на часы, и вдруг услышал, как мать зовет его из кухни: «Шухуэй! Тебя кто-то ищет!»

Шу Хуэй спустился вниз и увидел незнакомого ребёнка. Пока он недоумевал, что происходит, ребёнок поднял связку ключей и протянул его, сказав: «Сестра попросила меня принести эти ключи; это ключи от её стола». Шу Хуэй улыбнулся и спросил: «О, ты брат Манчжэнь? Как она? Ей стало лучше?» Ребёнок ответил: «Она сказала, что ей стало лучше, и она может прийти завтра». На вид ему было не больше семи-восьми лет, но он был очень зрелым. Объяснив всё, он повернулся и ушёл, отказавшись даже от конфет, предложенных ему матерью Шу Хуэя.

Шухуэй покрутила связку ключей в руке, затем подняла глаза и увидела Шицзюнь, стоящую наверху лестницы. Она улыбнулась и сказала: «Наверное, она боялась нашего прихода, поэтому принесла ключи заранее». Шицзюнь рассмеялась: «Почему ты сегодня такая параноидальная?» Шухуэй ответила: «Дело не в паранойе, но поведение этого ребенка только что говорило о том, что его учили не разговаривать с незнакомцами. — Может, он ее брат?» Шицзюнь невольно немного растерялась и рассмеялась: «Он очень на нее похож!» Шухуэй рассмеялась: «Тогда, может, он ее сын?» Она добавила: «К работающим женщинам всегда обращаются как к «мисс такой-то», независимо от того, замужем они или нет». Шицзюнь рассмеялась: «Это правда, но, по крайней мере… она очень молода, это очевидно». Возраст женщины — трудно сказать!

Шухуэй всегда говорит о «женщинах» так, будто у него огромный опыт. На самом деле, Шицзюнь слышал подобные заявления, когда только поступил в университет, и тогда он знал, что у Шухуэя есть девушка, однокурсница по имени Яо Чжэнь. Когда он говорил о «женщинах», «женщины» были просто эвфемизмом для Яо Чжэнь. Сейчас, возможно, у него есть не одна Яо Чжэнь, но он по-прежнему больше полагается на теорию, чем на практику. Шицзюнь очень хорошо знает его характер.

То, что он сегодня сказал о Манчжэне, было просто тем, что пришло ему в голову, и у него не было абсолютно никакого злого умысла. Шицзюнь знал об этом, но всё равно это его очень раздражало.

За все годы нашего знакомства я никогда так на него не злился.

В ту ночь Шицзюнь под предлогом написал письмо домой и избегал разговора с Шухуи. Шухуи увидел его сидящим под лампой и безучастно смотрящим на бумагу, и предположил, что тот занят семейными ссорами.

Восемнадцать источников

Когда Манчжэнь оправился и вернулся в офис, так случилось, что в тот день его пригласили на ужин — коллега проиграл ему пари и угощал западной кухней.