Kiyomi Tsuki and His Fox

Chapter 49

Я смотрела на него бесстрастным взглядом и наконец поняла одну вещь: моя судьба была предопределена много лет назад, и теперь у меня даже нет шанса побороться...

Внезапно раздался тихий стук в дверь, и хриплый голос ответил: «Ваше Величество, Четвертый принц, Седьмой принц и Восьмой принц направляются сюда». Инстинктивно мне захотелось выбежать, но я остановился, сделав всего два шага, так как взгляд императора был прикован ко мне позади меня.

Император повернулся ко мне и спокойно сказал: «Они скоро будут здесь…»

Я молча обернулась, вернулась к столу, села, протянула руку, взяла чашку и осторожно покрутила ее между пальцами.

За дверью послышались шаги, и послышался чистый голос Лу Сюцина: «Теперь, когда Четвертый Брат вернулся, у нас, братьев, будет чем развлечься во время состязания по выпивке».

Четвёртый Брат усмехнулся: «Ладно, давайте завтра хорошенько выпьем на праздновании месяца со дня рождения дочери Седьмого Брата».

Затем с улыбкой раздался голос Лу Ли: «Итак, какой подарок на полнолуние вы, дяди, задумали? Моя грозная принцесса сказала, что если вы, братья, будете скупы и не сможете найти сто или восемь тысяч таэлей серебра, наша маленькая Чжиэр не получит ни глотка вина».

Лу Сю и Четвертый Мастер от души рассмеялись вместе с Лу Ли, и звук их смеха эхом отдавался в моих ушах с оттенком нежелания.

Я взяла остывший бокал, мои губы дрожали, когда я до него дотронулась… Горький привкус медленно стекал по горлу, и несколько слезинок навернулись на глаза…

Ослепительный луч света ослепил меня, и я слегка прикрыл глаза. Двери в главный зал уже были распахнуты, и в тот же миг… три пары сапог одновременно шагнули в зал. Я услышал нежный голос Императора: «Ты пришёл…»

Мое зрение все больше расплывалось, но я смутно слышал, как трое людей одновременно опустились на колени и произнесли: «Приветствую Императора».

Когда император махнул рукавом, все встали. Я ничего не видел; вокруг была кромешная тьма. Я держался за стол, чтобы не упасть.

"Чжаоэр... что ты здесь делаешь?" — донесся до моих ушей голос Лу Ли.

Я выдавил из себя смех, с трудом поднялся на ноги и попытался что-то сказать, но ничего не вышло. Внезапно меня обдало жаром, и я тяжело рухнул назад…

Зимнее послеполуденное солнце грело, и за окном я слышала хлопанье крыльев птиц и шелест ветра в деревьях. Я заснула с улыбкой на лице, и в этом туманном состоянии услышала успокаивающий голос Лу Ли: «Что бы ты ни захотел, я тебе это дам…» Лу Ли, пробормотала я про себя… «Почему я не могу…» Хриплый голос Четвертого Мастера казался доносившимся вчера…

Основной текст, дополнительные главы, прошлое Лу Юня.

Дополнительная история – Глава о Лу Юне

Весенний ветерок приносит цветение персиков и слив, осенние дожди — опавшие листья с деревьев павловнии.

Для детей и внуков королевской семьи существует только два пути: стать подданным или стать правителем.

Я — первенец в семье, и это очень одинокое положение. Поэтому моя мать не могла смириться с тем, что я оказался в таком безвыходном положении.

Моя мать была из тех людей, которые глубоко понимали всё, относились ко всему легкомысленно, но при этом сохраняли хладнокровие.

Я до сих пор отчетливо помню это… В огромном дворце, среди многочисленных принцев и внуков, когда моего младшего брата, Седьмого принца, который был мне как родной, увела служанка императрицы, моя обычно спокойная и невозмутимая мать впервые и единственный раз разрыдалась. В глубине души она переживала не из-за потери права воспитывать сына, а из-за неизвестной судьбы этого младенца… По крайней мере, оставаться с ней было безопасно, как и со мной.

Я с юных лет училась подданству, а он – правлению. Когда я узнала, что среди всех только он и мой второй брат, любимый сын императрицы, овладели правлением, я почувствовала глубокий страх и тревогу за него. Хотя нас обоих воспитывала императрица, и за моим вторым братом стояла могущественная семья Ся, между нами всё ещё существовала огромная разница в статусе. Не пострадает ли мой брат? Не будет ли он изгнан? Не попадёт ли он в опасность? Всякий раз, когда я думала об этом, моё сердце наполнялось бесконечным смятением, и я вдруг поняла боль и беспокойство на лице моей матери каждый раз, когда она смотрела на моего брата. Он был ещё совсем маленьким ребёнком; я даже сомневалась, сможет ли он выжить. В то время я чувствовала ответственность и хотела поддерживать его всю оставшуюся жизнь, хотя была всего на три года старше его.

К моему удивлению, он обладал спокойствием и самообладанием, превосходящими мои. Он двигался с предельной осторожностью, никогда не вступая в конфликт со своим вторым братом, никогда не проявляя ни малейшего намека на враждебность перед вдовствующей императрицей и императором. Среди своих братьев он был доступным, безмятежным, с мягкой улыбкой, тихой сосредоточенностью, задумчивым выражением лица и легким нахмуриванием… тонкое качество, которое заставляло чувствовать, что никогда не сможешь по-настоящему понять его… Он был тих, как кукла. Столько лет я хотела спросить его, был ли он по-настоящему счастлив? Даже когда он улыбался, был ли он по-настоящему доволен? Среди принцев у меня был самый худший темперамент. Я привыкла защищаться холодной внешностью, избегая внешнего вмешательства. Я не могла смотреть в глаза всем с таким же спокойствием, как седьмой принц, независимо от того, нравились они мне или нет. Дело было не в умении красиво говорить; он просто не любил неприятности. Хотя я редко улыбалась, я все равно чувствовала… что я счастливее, чем седьмой принц. По крайней мере, мне не нужно беспокоиться о том, что меня подставят мои собственные братья и сестры в следующую минуту, по крайней мере, я могу дать волю гневу, по крайней мере, я могу показать свое недовольство перед матерью, а вот этого... он никогда не сможет сделать, по крайней мере, за последние двадцать лет.

Для меня, для него и для всех потомков королевской семьи любовь — это история, представление актеров на сцене, призванное угодить всем. Женщины... тоже являются тем, что мы можем использовать, чтобы подчеркнуть свое благородство, по крайней мере, так я думала до встречи с Чжаочжи.

Поэтому, когда мой отец даровал мне брак, выдав меня замуж за дочь знатной императорской семьи, я, подобно своим братьям, преклонил колени и без всяких эмоций поблагодарил его.

Ваньцин была чудесной женщиной. Она была нежной, элегантной и благородной — женщиной, рожденной для замужества с принцем или внуком императора. Она была мне как мать, обладала ясным умом и мягкой, скромной беззаботностью. Она знала, насколько важна для меня она, какое положение занимает, чего хочет и какие границы существуют между нами. Она была добродетельной, безупречно управляла моим дворцом; она была достойна, и все во дворце уважали и хвалили ее; она была щедрой, без колебаний принимая для меня наложниц; она была доброй, относясь ко всем, независимо от того, были ли это законные или внебрачные дети, как к своим собственным; она была приветливой и пользовалась прекрасной репутацией среди моих наложниц, невесток и старейшин во дворце.

Я восхищаюсь ею за всё это. С момента нашего брака в пятнадцать лет, на протяжении восьми лет, она ни разу не доставила мне никаких хлопот. Всё, что она делала, я видел и помнил. Я могу только восхищаться ею, уважать её, относиться к ней с предельной учтивостью и сочувствовать ей — женщине, которая так глубоко скрывает свои радости и печали. И всё же я никогда не любил её. Так же, как она никогда не говорила мне о своих предпочтениях, никогда открыто не улыбалась мне. В юности я относился к ней лишь как к украшению в своём доме, как к предмету рядом со мной. Теперь, когда я понимаю, что такое любовь, моё сердце перешло к другому.

Ванцин. В этой жизни. Я никогда не смогу отплатить ей. Она — женщина, причинившая мне глубочайшую боль в сердце. Всё это из-за ошибок моей молодости. Из-за оцепенения в юности. Из-за безрассудства и невежества в юности. И всё же я разрушил юность женщины. Я разбил вдребезги яркие мечты, которые женщина хранила в своём сердце в день свадьбы.

Я думал, что состарюсь вместе с Ваньцин, неся в себе сожаление и боль. Но я никак не ожидал, что эта женщина, нежная, как ветерок, разрушит мою жизнь, которая, как мне казалось, будет продолжаться мирно.

До встречи с Чжаочжи я и представить не мог, что женщина может вызывать во мне такие странные и сложные чувства.

Впервые я увидел её в коридоре перед главным зданием дворца Чанъань. Я подошёл, весь покрытый снегом. Женщина, одетая в лёгкое красное платье с цветочным принтом, без всякой помпезности, нежно потянула меня за рукав. Я был известным в дворце принцем с хладнокровным лицом. Эта маленькая девочка совсем не боялась. Я встретил её ясный взгляд с недоумением. Затем я замер, увидев её улыбку. Она улыбалась искренне. Без всякой притворности… Хотя в её словах чувствовалась нотка нервозности, её глаза были чистыми, как вода, излучая нежную нежность. В них не было ни следа страха. Даже той настороженности, которая оставалась в глазах Вань Цин, когда она смотрела на меня. Женщина передо мной, казалось, интересовалась всем, но в то же время была безразлична ко всему. Это было какое-то стойкое, тихое спокойствие. В тот момент я почувствовал, как заглядываю глубоко в её глаза, и меня пленила эта чистая, нежная улыбка.

Пока до меня не дошло. Она была знаменитой принцессой Нин, женой моего седьмого брата. После того, как я всё понял, меня внезапно охватило неописуемое чувство утраты. Она была женщиной из семьи Жун… Моё сердце снова сжалось. Неужели она ещё одна жертва императорской и королевской власти? Как императрица, как наследная принцесса, шаг за шагом она поднималась по лестнице власти своей семьи, двигаясь к тёмной стороне семьи Жун. Все женщины семьи Жун были душераздирающими. И хотя я явно сочувствовал ей, она казалась отстранённой и спокойной, даже предлагала утешение. Я был озадачен. Была ли она невежественна или безразлична…?

Она была умной женщиной, решительной и бесстрашной, как императрица. Помимо ясных глаз, в ней таилась едва заметная печаль и беспомощность, которые оставались незамеченными окружающими. Иногда в ней проскальзывала нотка сопротивления, сопротивления судьбе. Но что бы ни случилось, она всегда улыбалась изо всех сил, несмотря на боль, которую испытывала внутри, всегда улыбаясь так нежно. Но она не знала, что всякий раз, когда я видела её с трудом улыбающуюся улыбку, моё сердце долго болело.

Она была женщиной, нуждающейся в заботе, но Лао Ци не проявлял к ней никакой нежности. Она не всегда была такой сильной, какой казалась; у неё тоже были раны, и всё, что она могла делать, — это зарывать их всё глубже и глубже. Возможно, меня покорила непостижимая отстранённость в её глазах, что-то настолько хрупкое, что могло разбиться от малейшего прикосновения, скрытое за этим упрямством и притворной безразличностью, трогающее моё сердце. Я хотел этой привлекательности, я хотел защитить эту девушку под своим крылом, я хотел, чтобы она всегда тихо улыбалась… только для меня, я действительно на это надеялся…

Я думала, Лао Ци возненавидит этот брак, но я не понимаю, почему он может быть таким равнодушным и дружелюбным ко всем, но при этом таким холодным к этой девушке, от которой у меня так болит сердце, таким холодным, что это видно каждому... Но почему, несмотря на его безразличие, девушка все равно тихо и беззаботно улыбается? Неужели ей действительно все равно?

Каждый раз, когда девушка уходила, я видела слабую улыбку на лице Лао Ци, когда он смотрел на её удаляющуюся фигуру… Я вдруг поняла, как ей повезло. Лао Ци относился к ней иначе, чем к другим. Почему? Чтобы сделать её сильнее, чтобы дать ей понять, что это дворец, чтобы научить её защищаться, чтобы помочь ей быстрее адаптироваться к этой холодной обстановке. В этом и заключалась разница между Лао Ци и мной. Я лишь прикрывала её под своим крылом, в то время как Лао Ци позволял ей спотыкаться и падать, позволяя её крыльям становиться сильнее с каждым шагом… Чувства Лао Ци к ней были уникальными…

Однако, несмотря на свой интеллект и компетентность, эта девушка не была застрахована от глупых ошибок.

Что касается дела с Лу Сю, то именно Лу Сю вела себя легкомысленно, что Седьмой принц, естественно, понимал. Однако его всё ещё беспокоила склонность девушки создавать проблемы и действовать самостоятельно. Возможно… Седьмой принц злился не из-за романа женщины и Восьмого принца, а скорее из-за её вечной самоправедности, её убежденности в том, что она может всё решить, её постоянного доведения до грани опасности, но она никогда не осмеливалась ему сказать. Она не понимала, что это дворец. Если бы Восьмой принц проговорился в тот день, это было бы не просто проявлением невежливости; последствия были бы непредсказуемы. В этих вопросах Седьмой принц, безусловно, думал глубже и тщательнее, чем эта девушка…

Она спасла Цзинцин из моей собственной резиденции. Тогда Седьмой принц сурово отругал её, и именно в тот момент я вдруг понял, как сильно он, как и я, боится её потерять. Когда слуги сказали, что принцесса Нин заперта на кухне, я был ошеломлён. Я вошёл в задымлённую кухню и ничего не увидел. Меня охватил необъяснимый страх, страх, что эта девушка больше никогда не посмотрит на меня такими ясными глазами и не улыбнётся так тепло. Пока, ведомый интуицией, я шаг за шагом не подошёл к ней. Когда она слабо произнесла «Четвёртый принц», никто не знал, что в тот момент у меня внезапно потекли слёзы… Я не плакал много лет, но я крепко обнимал эту девушку, снова и снова зовя её по имени, слёзы текли по моему лицу. Я никогда не знал… что могу быть таким уязвимым.

Она всегда умудрялась подвергать себя опасности, но в тот раз даже Седьмой Принц не смог на неё рассердиться. В тот день её силой забрала и подвергла пыткам наложница Ся. Когда наследная принцесса в панике бросилась искать Седьмого Принца, мой обычно спокойный Седьмой Брат впервые проявил страх. В тот день именно Седьмой Принц отправился за Чжао Чжи. Я смотрел, как он держит её на руках с болезненным выражением лица, так осторожно, словно боясь причинить ей боль малейшей ошибкой. Чжао Чжи и не подозревала, что за спиной Седьмого Принца в тот день стоял… я, с тревогой ожидая.

Впервые седьмой принц проявил недовольство именно в тот день. Подняв взгляд на наложницу Ся, он невольно выдал свой гнев, хотя недовольство быстро исчезло из его глаз. Он не сказал ни слова, просто тихо увел ее, не отпуская ни на мгновение.

Я стояла перед дверью, наблюдая за его удаляющейся фигурой, и вдруг поняла, что его безмятежная улыбка больше не принадлежит мне.

Лу Сю мягко похлопал меня по плечу и слегка улыбнулся: «Четвертый брат, за некоторыми вещами мы не можем угнаться, так пусть они унесутся ветром, и посмотрим, куда они нас приземлятся…»

Я усмехнулся про себя. Эта девушка... была той, кого мы не могли завоевать, даже седьмой брат. И всё же, хотя мы втроём всё это понимали, мы по глупости горевали и тосковали по этому недостижимому.

Я вдруг осознал, что всё, что эта девушка делала, было не ради кого-то другого, а из истинных чувств... из того, чего она действительно хотела...

Даже понимая, что надежды нет, я не мог оторвать взгляд от этой элегантной фигуры. Каждый раз, когда я её видел, она была утонченной и грациозной. Она предпочитала простую одежду и никогда ничего не выставляла напоказ. Как бы просто она ни одевалась, она не могла скрыть сияние, исходящее от неё. Как на Банкете Тысячелетия, она приковывала к себе всеобщее внимание. В тот день мой взгляд ни на секунду не задерживался на Ваньцин. Я невольно искал ту фигуру, ту улыбку, которая меня очаровала, тот взгляд, который разрывал моё сердце. Именно тогда мой взгляд привлёк внимание Императора. Я понял, что навлёк на себя беду и навлёк беду на Чжаочжи.

Я преклонила колени у ног отца, умоляя его не наказывать Чжао Чжи, но он лишь холодно рассмеялся. Тогда я попросила разрешения возглавить армию в дальнем походе, сказав, что лучше умру на поле боя, чем увижу, как эта девушка страдает из-за меня.

В ночь перед моим отъездом мать взяла меня за руку и тихо вздохнула: «Это всё, что ты можешь сделать для этой девушки. Отныне всё зависит от её судьбы. Её истинным отчаянием толкнула не алчность многих принцев и знати, а её собственная жизнь, её родословная из семьи Жун…»

Слова моей матери сбылись. Отец приказал мне сражаться не с народом Ляо, а осадить Хуайнань. Он поручил мне работать с маршалом Пан Цзянем, чтобы свергнуть правление царя Хуайнаня и тем самым уничтожить клан Жун. Я подумывала о сопротивлении, но мать сказала, что если я буду сопротивляться, это только ускорит смерть Чжаочжи… Я не знала, сколько проживет эта девушка после уничтожения клана Жун, но я знала, что она больше никогда не улыбнется до восшествия на престол седьмого принца.

Я без промедления проделал весь путь из Хуайнаня обратно в столицу, думая только о том, чтобы как можно скорее увидеть её. Я хотел рассказать седьмому принцу то, что сказала моя мать, о её неопределённой и тяжёлой судьбе. Возможно… возможно, наша настойчивость ещё даст проблеск надежды…

Но всё произошло так быстро. Пока мы болтали и смеялись, входя в главный зал, я не заметила стройную фигуру позади отца. Когда мы закончили приветствия и встали, Седьмой Принц заметил её. Она улыбнулась и ответила, её голос был лёгким и весёлым, на лице — тёплая улыбка. Её глаза всё ещё были ясными, но она не могла разглядеть нас так близко. Она несколько раз пыталась встать, но потом остановилась. Вместо этого она тихо упала на пол. Послеполуденное солнце светило, освещая её виски, падая на её улыбающиеся губы и застывая в её ясных, но рассеянных глазах…

"Чжаоэр..." — наконец, я не выдержал и крикнул, подняв руку, словно собираясь броситься к ней и схватить. Это было бессознательное, неконтролируемое желание. В тот момент мне пришла в голову ужасная мысль: возможно, мне больше не нужно сдерживаться, возможно, я могу броситься вперед и крепко обнять ее без всяких ограничений. Но когда я пришел в себя, я не мог сделать ни шагу. А Лао Ци... застыл на месте, неподвижный.

Император сидел у окна, плотно закрыв глаза. Когда я увидел, как по его щеке быстро скатилась одинокая слеза, я понял… эта девушка ушла навсегда… Как она могла уйти? У нее было столько улыбок, столько мечтаний. Ее дочери, ее единственной дочери, был всего месяц. Уходила ли она по собственной воле? Должно быть, она чувствовала тоску, глубокое чувство утраты…

Мертвая тишина; спокойствие, которое их объединяло, теперь было поглощено неподвижностью.

Никто из нас троих не осмелился подойти и прикоснуться к её дыханию; мы все боялись… Никто не хотел признавать, что мы видим реальность; мы все надеялись, что она шутит, ожидая, что она засмеётся, похлопает себя по плечу и скоро встанет…

Тот день казался давним прошлым. Седьмой брат молча поднял её на руки и осторожно ушёл. Разница была в том, что тогда в его глазах читалась боль, а теперь его пустой взгляд, казалось, ничего не значил, но в то же время был полон всего...

Когда Лао Ци проносил её мимо меня, я ясно видел её безмятежную улыбку, но всё ещё не осмеливался поднять руку, чтобы прикоснуться к её нежным чертам лица...

Пять дней подряд седьмой брат запирался вместе с ней в своей комнате. Не было слышно ни звука, ни плача, ни бормотания — полная тишина. Пять дней я лежал в кабинете, словно в оцепенении, не отходя ни на дюйм. Улыбка девушки, её взгляд преследовали меня. Когда я закрывал глаза, я всё время слышал её голос, говорящий: «Учитель, вы должны сделать нашей Чжиэр щедрый подарок в полнолуние». Я многократно кивал, и с каждым кивком слёзы текли по моему лицу…

Никто не задавал императору вопросов, и именно поэтому он был особенно огорчен. Пять дней он не призывал нас явиться ко двору.

На шестой день кто-то толкнул дверь и вошел. Ее светло-красная блузка с цветочным принтом была необычайно красива. Я услышал, как она тихонько усмехнулась: «Четвертый Мастер... почему вы снова выглядите таким обеспокоенным?»

Я подняла взгляд, ничего не выражая, губы дрожали, улыбка застыла на них. Передо мной была Вань Цин.

«Учитель…» — хриплым голосом, с покрасневшими и опухшими глазами, — «Седьмой брат рано утром отправился в суд, вы… собираетесь и дальше пребывать в такой депрессии?»

При императорском дворе седьмой принц оставался тем же спокойным и собранным, говорил с тем же любезным тоном, с легкой улыбкой и задумчивым выражением лица… Единственное отличие заключалось в том, что он все чаще и дольше сосредотачивался. Иногда, когда отец мягко напоминал ему об этом при дворе, он тут же извиняюще улыбался и высказывал свое мнение, по-прежнему скрупулезное и точное до мельчайших деталей.

Гроб с телом Чжао Чжи был помещен в резиденцию принца Нин. Разрешение императора на размещение ее тела в императорском мавзолее казалось необычайной милостью, но в то же время в этом была доля иронии.

Лао Ба долгое время неподвижно смотрел на белую занавеску за стенами траурного зала. Я тоже был погружен в свои мысли.

В ту ночь мы втроем, братья, молча сидели перед ее гробом.

Седьмой брат оставался спокойным, на его губах играла легкая улыбка. «После всех перипетий я все равно не смог ее защитить».

В тот момент я задрожал, охваченный неописуемой скорбью и тоской.

«Хе-хе, вы тут отлично проводите время, выпивая». Этот знакомый голос эхом разнесся по двору. Меня вдруг охватило отвращение к этому голосу и этой фигуре, хотя это был император, мой отец.

Лицо восьмого принца напряглось, в нем мелькнула нотка гнева. «Ваше Величество, здесь нет ни вина, ни каких-либо торжеств».

Император был ошеломлен, но не стал ее винить. Он просто перевел взгляд на гроб, стоявший сбоку, и сказал: «Я возложу благовония на девушку».

Я не уступила ему дорогу. В глубине души я думала, что Чжаочжи, вероятно, не хотел его видеть.

Император тихо вздохнул, прошел мимо меня, достал из гроба благовонные палочки и положил их на него.

«Девушка, я отнял твою жизнь, но ты стала причиной потери моих трёх сыновей. Пусть будет так, пусть будет так».

Ещё одна холодная, безлюдная ночь. Я сижу за своим столом уже неизвестно сколько времени. Ваньцин говорит, что я всегда погружена в свои мысли, но я никогда толком не понимаю, о чём думаю. Каждый раз, когда я внезапно просыпаюсь, мои щёки уже влажные от холодного пота…

«Учитель, пожалуйста, отдохните поскорее. Как ваше тело может выдерживать сидение в таком положении весь день?» — вздохнула Ваньцин.

Я похлопала её по плечу и сказала: «Хорошо, ты можешь идти».

Ванцин шла впереди, а я, вздохнув, последовала за ней. Я слышала знакомые шаги снаружи, те самые, что навсегда запечатлелись в моем сердце. Я поспешила вперед и, конечно же, увидела ту фигуру, прислонившуюся к стене в противоположном коридоре. Я услышала ее голос, доносившийся по ветру, такой же нежный, как всегда: «Мастер, я не знаю, к какой ветви семьи вы принадлежите, но, полагаю, примерно к той же».

Я усмехнулся про себя и уже собирался спросить: «Вы жена седьмого брата?»

Ваньцин почувствовала, как кто-то дернул ее за рукав, и печально спросила: «Учитель, что случилось?»

Я была ошеломлена, быстро вытерла слезы с щек и протянула руку, чтобы притянуть Ваньцин к себе. "Пойдем..."

В прошлом году в этот день, в этом самом дверном проеме, лица и персиковые цветы отражали друг в друге розовый оттенок.

Лицо исчезло, я не знаю, куда; но персиковые цветы по-прежнему улыбаются на весеннем ветру.

(Конец дополнительного материала)

Основной текст, побочная история: Лань Жуо

Орхидеи цветут весной и летом, пышно и зелено.

Я часто вспоминаю, как много лет назад ты с нежной улыбкой декламировал Мэнцзы в Императорском кабинете; как ты сорвал самую ослепительную магнолию в заднем саду и лично вплел ее мне в волосы; как учитель упомянул фразу «возлюбленные детства» в Южном кабинете, и ты впервые отвлекся, твой взгляд скользнул по Четвертому Брату и обратился ко мне, когда я с безмятежной улыбкой перетачивал чернильницу.

В том году мне было семь лет, а тебе девять.

Однажды я сопровождал тебя, проходя по каждому уголку этого дворца; однажды я всю ночь стоял на коленях перед Центральным дворцом в качестве наказания; однажды я был рядом с тобой в твоем одиночестве, прячась в углу дворца Юнхэ, чтобы тайно наблюдать за матерью-наложницей, за ее привязанностью к Четвертому брату, за завистью и болью в твоих глазах — все это я видел и чувствовал боль в сердце.

Те годы, дни, проведенные с тобой, совместная учеба, совместные путешествия, стали драгоценными сокровищами в моей памяти. Эти воспоминания так прекрасны, настолько прекрасны, что я никогда их не забуду, даже в бесчисленных жизнях.

Каждый раз, когда я разговариваю с тобой, твои нежные глаза и безмятежная улыбка всегда немного ошеломляют меня, словно я рожден быть с тобой, словно я действительно могу пройти с тобой долгий жизненный путь до конца времен. Я не жадный человек, но я отчаянно хочу быть с тобой.

Мне кажется, я тебя понимаю. Я понимаю, как ты рос в одиночестве в гареме, как осторожно делал каждый шаг и как избежал падения в пропасть.

Когда тебе было четырнадцать, император устроил тебе наложницу и построил для тебя особняк. В день твоего отъезда из дворца ты держала меня за руку, и твой голос эхом звучал в моих ушах. Ты сказала: «Ланьэр, подожди меня, подожди еще немного». Хорошо, я подожду, подожду, пока ты обоснуешься в особняке, подожду, пока ты чего-нибудь добьешься, и попрошу императора сделать меня твоей главной женой, а затем приведу меня в особняк, чтобы я вышла замуж за члена твоей семьи.

Два года спустя внезапный акт отчаяния Сивэня принес мне не известие о тебе, а указ императора о браке. Шестой принц был обручен со мной, и весь двор осыпал всех поздравлениями. Только я оставался обиженным. Еще совсем чуть-чуть, совсем чуть-чуть, и я мог бы положить конец своему ожиданию. Я ждал не титула и не пышной свадьбы; я ждал просто тебя.

Я не забыл свою клятву. Перед тобой свадебное приглашение, присланное Шестым принцем, рассыпалось в моих руках на осколки. Мне все равно, обмануть ли императора или нет, и я не боюсь смерти, ведь что может быть мучительнее, чем расстаться с тобой?

Я же говорила тебе, что буду продолжать ждать тебя, и что когда ты женишься на своей главной жене, ты устроишь мне самый великолепный свадебный банкет...

Я видела, как ты кивнула, твои глаза были затуманены слезами. Мой разум был в полубессознательном состоянии.

В течение следующих трёх лет ты действительно не женился. Ты также ждал, ждал возможности упомянуть меня своему отцу, императору.

Я никогда не забуду тот день. Ты стояла передо мной. С трудом произнесла: «Ланьэр, не жди больше… Мой отец обручил меня с принцессой префектуры Хуайнань».